Пути и перепутья русской философии

Россия к началу XX столетия подошла именно к такому критическому порогу своего развития, о котором только что было сказано во вступлении к настоящей теме: её самодержавно-политический режим становился анахронизмом на фоне цивилизованной Европы; индустрия промышленно развитых стран демонстрировала свое превосходство над состоянием машинизации в России, особенно на её окраинах; православие оставалось основной духовной ценностью, а власти всеми мерами оберегали церковь от проникновения в православие какой-либо «штунды» (общее название сектантских движений). Россия объективно стояла перед выбором пути своего дальнейшего развития: ожидает ли её своя «славная революция» типа английской 1688 года, или же она стоит перед российским вариантом «якобинской диктатуры»? Либерально-демократические круги России подталкивали правящие круги к проведению социально-политических преобразований, секуляризации общественного сознания. Теория стала проявлять повышенное внимание к духовному миру человека, поскольку все больше проступала роль человеческого «Я» в истории, которая может проявиться как своей созидательной, так и разрушительной сторонами. В авангард мыслителей первого порядка выходят Аксельрод, Богданов, Бердяев, Булгаков, Гершензон, Ильин, Карсавин, Трубецкой, Федоров, Франк. Периодические издания типа журналов «Мир Божий», «Вопросы философии и психологии», «Логос», сборники статей «Проблемы идеализма», «Вехи» поднимали теоретическую мысль России на новые высоты; в отдельных идеях русских мыслителей просвечивались контуры будущих европейских теорий.

Но события января 1905 года («Кровавое воскресенье» в Петербурге), исход затеянной двором русско-японской войны открыли дорогу «якобинскому» направлению развития российской истории, способствовали подъему авторитета марксистской идеологии, особенно той её части, где шло обоснование неизбежности установления диктатуры пролетариата, которая только одна может привести к установлению всеобщего царства справедливости. Упорство самодержавия в нежелании демократизации общественной жизни, игра в созывы Государственной думы (с правом рекомендательных предложений правительству), дворцовые интриги вокруг безвольного императора, появление на авансцене политической жизни одиозной фигуры Григория Новака (Гришки Распутина), подготовка к участию в мировой войне за передел мира – все вело самодержавие к его могиле. В конце концов Россия пришла к октябрю 1917 года, явившегося для идеологов нового мировоззрения и историческим торжеством философии марксизма. Последним голосом русской философии был нелегально изданный сборник «Из глубины» (Di profundis – именно так он назван на латыни, 1918 год). Сразу же по окончании гражданской войны всех идейных оппозиционеров большевистской идеологии выслали на пароходе в Европу. Осталась только единственно правильная – марксистская – философия, которую начали изучать в кружках, в партийных и комсомольских ячейках, через Институт красной профессуры стали ускоренно готовить новых профессоров для системы высшего образования.

Если для средневековой философии высшим авторитетом для подтверждения истинности определенной теоретической мысли была ссылка на Аристотеля, то в России периода господства марксистской идеологии авторитетами подобного рода стали ссылки на положения и цитаты из работ Маркса, Энгельса, Ленина, а после выхода «Краткого курса истории ВКП (б)» и Сталина, – чем больше было вставок такого рода, тем «истинность» статьи или монографии считалась выше. Работы подобного уровня исполнения активно тиражировались, изучались и пропагандировались. Авторы подобных работ пользовались уважением и почетом, имели авторитет у партийного руководства. Сталин лично просматривал списки будущих кандидатов в члены-корреспонденты и академиков по отделению философии АН СССР, знакомился с их работами. В результате такого «анализа» одни авторы поднимались к партийным высотам (Г. Александров), другие оканчивали жизнь на Лубянке, как только у них замечали «отклонения» (И. Луппол), третьи прошли через лагеря (Ф. Лосев, П. Флоренский). Никакого свободного «соревнования идей» после победы социализма, о чем писал Ленин в 1905 году, не было даже при его жизни, а после его смерти и подавно, когда постепенно стал активно внедряться в сознание масс лозунг «сталинской эпохи»: «Сталин – это Ленин сегодня».

Но, не смотря на подобный обскурантизм по отношению к теоретической мысли, на весь пресс цензуры, философия, в её высоком смысле, не была убита. Особенно активно она развивалась в тех сферах философской теории, где можно было не опасаться «наступить на грабли». Такими сферами были историко-философские исследования, но при условии, что они проведены с учетом социально-классовой природы эпохи (имеется в виду «накрутка» из описания тягот классового гнета над рабами, смердами, пролетариями, чтобы избежать обвинения в «буржуазном объективизме»); в работах по теории познания приходилось ориентироваться на «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина; в исследованиях по искусству относительная свобода наблюдалась только до выхода увесистого тома «Маркс К., Энгельс Ф., Ленин В. И. О литературе и искусстве». Писать об отдельных персоналиях было очень щекотливо, поскольку они уже были показаны во всей своей глубине «классиками марксизма-ленинизма». В итоге философскую атмосферу в обществе создавали не самые талантливые мыслители, а самые верноподданные, «схоласты» советского периода российской истории. Лишь после смерти Сталина, начиная с периода «хрущевской оттепели», пресс над философской мыслью был несколько ослаблен: она стала становиться творческой наукой, каковой и должна быть по самой своей сущности.

Но если в родном Отечестве в советский период философия была умерщвлена, то её лучшие традиции были сохранены в эмигрантских философских исследованиях, когда вынужденные пассажиры печально-знаменитого «философского парохода» осели в Берлине, Праге, Белграде, Париже, Харбине, в США и ряде других городов цивилизованного мира, продолжили лучшие традиции философской мысли России, а западная читающая публика проявляла интерес к теории «изгнанников», изучая по ним русскую духовность, когда она не подвергается насилию. К работам эмигрантов «первой волны» обращаются и многие современные исследователи. А главное, они стали доступными для современной российской философской общественности.